Дина Рубина. На солнечной стороне улицы

Dina_Rubina__Na_solnechnoj_storone_ulitsyРоман похож на оперу: и построением, и обилием персонажей. Время от времени в повествование вступает хор голосов: документальные воспоминания о Ташкенте (автора, её матери, земляков), а основные партии исполняют герои явно вымышленные, но не менее живые и яркие. Вот «хор»:

…в Ташкенте как-то было… легче жить… Мы меньше боялись… Может, солнца было много, а в нём ведь, как теперь выясняется – серотонин содержится, да? – ну, тот гормон, что лечит страх, облегчает сердце…

И всё снятся и снятся эти розовые корни деревьев, шепот арыков, нежный шелк струящихся в воде водорослей…

…до сих пор, стоит только закрыть глаза, так ясно представляю себе эту улочку, по которой мы с мамой идем, – высоченные кроны чинар сплетаются над головою в зеленый солнечный тоннель…

Солнце – вот что нас спаяло, слепило, смешало, как глину, из которой уже каждый формировал свою судьбу сам. Нас вспоило и обнимало солнце, его жгучие поцелуи отпечатывались на наших облупленных физиономиях. Все мы были – дети солнца.

12
Кадр из фильма Валерия Ускова и Владимира Краснопольского «На солнечной стороне улицы», 2010 год

А вот – основные партии. Роман начинается мгновенным ужасом: самыми страшными событиями жизни главной героини, Веры.

Судя по названию книги, я думала: всё в этом романе залито солнцем, теплом, любовью. Ведро холодной воды – в самом начале. Да, Ташкент, да, палящее солнце, под которым разворачивается запутанная история о том, как Катя – потомок талантливого и знатного рода – стала чудовищем, а Вера – дочь этой изломанной и страшной женщины – умудрилась вырасти не тронутой никакой грязью. Почему? Сама она объяснила это умирающей матери в двух словах…

Много солнца и много сломанных судеб… А любви в жизни Веры – самая малость. По крайней мере, так было до появления дяди Миши.

Из записок отчима Веры, дяди Миши:

Откуда она взялась – такая? Смотрит на всё вокруг взглядом отстранённым, пристальным, – словно послана в этот мир для определенной, причем единственной цели – стать свидетелем, да не просто – свидетелем, а оценщиком каких-то изначальных нравственных ценностей, оценщиком непредвзятым, взыскательным, беспощадным… О чем это говорит, – что среда все-таки ничего не значит? Так что же, все же – душа, все-таки душа?.. Так есть Бог или нет? Или все-таки есть? Тогда как и за что, за какие прошлые заслуги в некое тело посылается душа цельная, как алмаз, в ожидании лишь руки, которая с бережной любовью нанесет на неё бесчисленные грани, в которых отразится мир?

Дядя Миша (первый, кто «поднял» Веру над ужасающим бытом) рано умер, но дело своё сделал.

А Вера не плакала… Она вообще больше не чувствовала, что дядя Миша умер. Дядя Миша больше не умер, как и Стасик. И если б надо было что-то объяснить на эту тему, то она вряд ли смогла бы произнести нечто путное… Вот только её руки и глаза знали, как дядя Миша будет дальше жить…

Вера
Кадр из фильма «На солнечной стороне улицы»

Художник Витя Мануйлов, сокурсник Веры, о ней:

Я однажды на практике, на пятом курсе, видел, как она работает. Я просто обалдел!.. Она последние мазки наносила пальцами, всеми десятью, как на органе играла, – сглаживала переходы, втирала один тон в другой… Впечатление было, что она создаёт их, свои картины, из какой-то особой живой глины, прямо лепит живое в полотне… С ума можно было сойти!

Там, в этих картинах, продолжал жить дядя Миша-бедоносец и другие люди, прошедшие через судьбу Веры. И не только Веры, но и автора романа, Дины Рубиной, которой много лет казалось, что она забыла события своего детства, но однажды…

Вспомнила!

…И я поняла, что дошла наконец до невидимых ворот моего города, что воздушные стены его расступились и приняли меня. Воздушные стены исчезнувшего города, в котором мне по-прежнему было хорошо.

Из дому надо выходить с запасом тепла…  – мне до сих пор тепло, благодарение Создателю.

Солнечное свечение дня… Солнечная, безлюдная сторона улицы… Карагачи, платаны, тополя – в лавине солнечного света.

Мне до сих пор тепло.

Замечательный роман. И он ничего не теряет от того, что прочитаны уже многие другие книги Дины Рубиной, написанные после этого романа. Наоборот, он многое объясняет: и выбор героев, и стиль писательницы, и почву, на которой всё это произросло.

Реклама

Людмила Петрушевская. Номер Один, или В садах других возможностей

cover13dВ самом начале, как будто вне времени и пространства, беседуют двое. Кто они – непонятно, ясно только, что Второй – начальник Первого в каком-то институте. Но вскоре собеседники (благодаря особенностям своей речи) проявляются более-менее четко, особенно Второй.

Второй. А я тоже из ничего много чего могу, только не афиширую! Буквально из знаешь чего… Откуда я приехал, даже говорить не буду! И где вы, а где я! И что будет с вами через десять лет и кто буду я! Вот вы тут все думаете… Считаете за дураков… А я ведь баллотируюсь! Неровен час стану вообще… Академиком тут с вами…

Беседа – феерическая, драматургия – потрясающая. Первый (он же Номер Один) виден неясно, на фоне языковых шедевров Второго он как-то тушуется, ускользает. Он нудно, настойчиво просит денег для выкупа захваченного в плен друга Юры и вроде бы добивается своего.

57
Иероним Босх «Семь смертных грехов»

А дальше – фантастическая погоня в духе Булгакова за ворами, укравшими у Первого эти драгоценные деньги, из-за которых он чуть ли не душу продал. Но если видения Ивана Бездомного в «Мастере и Маргарите» объясняются проделками Воланда (по другой версии – шизофренией), то живые мертвецы и бесконечные переселения душ вокруг Первого – он сам воспринимает как справедливое наказание. За что? А за то, что его коварный друг Юра (будь он неладен!) проник в святилище малого народа эннти и открыл вход в подземный мир. Вот оттуда и полезли духи, чучуны (зомби) и мертвые мамоты (шаманы), которые по ходу сюжета вселяются во вполне московских персонажей.

…люди тесно прижались друг к другу. Глаза запавшие у мертвых, ввалившиеся. И у живых тоже. Гримасы на лице, застывшие гримасы нетерпения. Непонятно, что это за очередь? К врачу? Нет. Врачам тут делать уже не фига. Зачем они мертвых держат на руках? Сдавать пришли? Погребальная контора? Босх…

Чернуха? Не то слово, чернее черного. Причем, намного. И страшнее страшного… Картина полного вырождения малых народов, больших… Всех. Впрочем, если принять этот вихрь ужасов за условность – может, и прокатит без повреждения мозгов. По крайней мере, читая о том, как звериная сущность вселяется в нормального человека, я воспринимала это скорее фигурально (в обыденной жизни говорят: в него как будто дьявол вселился). Знаете, всё бы ничего, пока такие случаи редки. Но когда каждый день сообщают о том, что кто-то на ровном месте застрелил… взорвал… задавил… зарезал десятки людей – поневоле задумаешься: чучуны? Ну и других ассоциаций много возникает, когда наблюдаешь за повседневной жизнью среди людей, похожих на зомби.

Petrushevskaya_1
Людмила Петрушевская

После чтения Петрушевской выходишь на улицу – а там всё другое. Вещи и люди те же, но смысл у них другой.

И на ночь лучше не читать особо впечатлительным.

А вообще – Петрушевская молодец, маг в своём деле. Черный или Белый – вот вопрос! В книгах – вроде Черный, в жизни – наоборот. И хоть она и говорит, что справедливости нет на этом свете, но одно то, что ненавистный Второй в конце книги попал в собственную ловушку – даёт чувство глубокого удовлетворения.

Дина Рубина. «…Их бин нервосо!»

dina-rubina-s-synom-i-docheryuДина Рубина эмигрировала в Израиль в 1990 году, с мужем, 14-летним сыном и четырехлетней дочерью. В одном интервью она говорит: «Эмиграция — это ведь не просто перемена обстановки. И даже не стихийное бедствие. Это харакири, самоубийство. Особенно для писателя, пишущего на языке той страны, которую покинул». Тем не менее, она сумела «восстать из пепла».

Даже представить себе не могла, что Дина Рубина, автор потрясающих романов «Белая голубка Кордовы», «Почерк Леонардо», «Синдром Петрушки», «Русская канарейка» – в первые годы жизни в эмиграции ездила по градам и весям, чтобы продать свои книги и заработать на пропитание. И в этих поездках немало почерпнула для своего творчества.

Когда – бродячий трубадур – я натыкаюсь в странствиях на «свой» персонаж, я испытываю к нему нежность людоеда, почти любовь, почти страсть. И предвкушаю, как впоследствии набью это чучело соломой.

При мысли о путешествиях писательницы по Израилю вспоминается строка известной песни: «И жизнь её – безумный карнавал…» Именно безумный – потому что смех тут прерывается рыданиями о погибших в очередном теракте, потому что единственная ценность для писателя, «наш болезненно любимый, родной, самый-прекрасный-на-свете русский язык» теряется в этой карнавальной круговерти.

Мучительное надевание чужого языка, постепенное переодевание сознания – это ли не трагический карнавальный процесс, суть болезненных эмигрантских перевоплощений!

Губерман2
Игорь Губерман

Отдельная песня – заметки Дины Рубиной о друге, Игоре Губермане.

…почему бы не записывать за ним все его мгновенные, как вспышка магния, остроты, этот бенгальский блеск молниеносной реакции в разговоре, убийственные реплики в неприятельских перепалках, перлы любви по отношению к семье и близким друзьям – всё то, из чего и рождается несравнимое ни с чем, прямо-таки радиоактивное обаяние…

Заметки о Губермане – это нечто! Почитайте – человек стóит того.

В книге много живых и остроумных картинок, позволяющих понять, чем отличаются жители «земли обетованной» от других народов. Дина Рубина смотрит на них двойным взглядом: издалека (из опыта прежней жизни) и, любуясь, как родными людьми. Старики, живописные тётки, дети, солдаты, водители автобусов – они являются нам во всём карнавальном блеске.

…И всё-таки, я кайфую. Потому что мне невероятно повезло: жанр, в котором протекает жизнь этой страны и этого народа, абсолютно совпадает с жанром, в котором я пишу. Я затрудняюсь его определить: трагикомедия? печальный гротеск? Драматический фарс? лирический памфлет?

Соотечественники Дины Рубиной, какими они изображены в книге, с их детской раскованностью и неприятием любых авторитетов, похожи на девочку из рассказа блистательного Игоря Губермана. Вот этот рассказик.

АА
Анна Ахматова

«О детском наплевательстве на взрослые наши святыни помню я одну историю, поэт Сергей Давыдов нам ее как-то в Питере рассказал.

Однажды в нежном возрасте (много лет тому назад) привезли они свою дочь в Комарово и стояли на лужайке – гуляли. Подошла к ним шедшая к кому-то в гости Анна Андреевна Ахматова, пожаловалась вскользь на кашель и насморк по осенней погоде, а маленькую дочь их – наклонилась и поцеловала. А уже по детскому саду знала многоопытная дочь, что простудой можно запросто заразить человека, и тогда прости-прощай прекрасные прогулки по свежему дачному воздуху.

И к ужасу родителей, воскликнула крошка гневно:

– Ты зачем меня поцеловала, сопливая старуха? Тут ее поволокли, конечно, в дом, надавали шлепков и в угол поставили, объясняя, попутно, как все любят и почитают Анну Ахматову и какой это ужас и невоспитанность – такое говорить такому человеку. Но через час решили, что повоспитали достаточно, и отпустили снова погулять. И, как назло, возвращаясь домой, появилась величественная Анна Андреевна. Решив наладить отношения, бедняга-дочь ей громко закричала:

– Анна Лохматова, я тебя прощаю!

И девку снова потащили на правеж».

25091_coverВот об этом народе, который в ходе истории то и дело тащат «на правёж», и рассказывает в своей книге Дина Рубина – с юмором, тоской и «горькой домашней любовью к тому, что есть…»

Кому как, а мне ближе такое отношение к родной стране, чем огульное охаивание (примеры есть в книге) или восхваление.

Если бы я любила эпиграфы, то к отзыву об этой книге сделала бы эпиграфом стихотворные строки Андрея Вознесенского:

«Нет пороков в моём отечестве».

Не уважаю лесть.

Есть пороки в моем отечестве,

Зато и пророки есть!